Висенте дель Боске. От первого лица:

Мое первое воспоминание детства - как нас заставляли пить порошковое молоко и есть сыр в школе, до тех пор, пока нам не исполнилось 10. Это называлось «План Маршала» (прим. - так называлась программа помощи Европе после Второй Мировой Войны, которую осуществляла США). Моя мама посылала меня в школу со стаканчиком, а там его наполняли молоком. Это был завтрак нашего детства. Нашего поколения. У нас не было летних каникул у бабушки с дедушкой, наш летний отдых проходил на улице. В квартале дель Гарридо, в Саламанке. Вытаскивали стулья на улицу и болтали целый день с соседями. Говорили о Тур де Франс, об Эль Кордобесе, об Эль Вити (прим. - знаменитые торерос). О политике нельзя было говорить. Говорили о футболе, конечно, и конечно же о «Мадриде». «Мадрид» против «Барселоны».
Тогда мы были очень привязаны к своим родителям, у них на нас было огромное влияние. Мы не были такими независимыми, как сейчас подростки; в 18 лет у моих детей уже есть машина и работа. А мы жили в строгости; мой отец не мог себе позволить какой-либо роскоши. Был очень строгим.
Но об этом не говорили. Было во что одеться, уже хорошо. Когда родители должны были обсудить финансовые проблемы, то делали это не при нас. Они никогда не говорили об этом перед детьми.
Мой отец был человеком прогрессивных взглядов. Во время войны сидел в тюрьме. Когда мне было 10 или 12 лет, он получал опасные пропагандистские письма. Он получал их на свой почтовый ящик и пытался их скрыть. Когда они приходили это всегда вызывало в нашем доме беспокойство. Он продолжал слушать подпольное радио, Ла Пиренайка, Радио Париж. Он слушал их тайком, чтобы никто не знал.
Думаю, мой характер сложился вследствие моего детства. Мы не замечаем, что нас именно формирует. Не знаю замечали ли мы всё то, что с нами происходило. Может быть те, кто постарше, но мы, совсем еще дети, росли в бедности и тишине. Только что закончилась война и это было ужасно. Надеюсь, этого никогда не случится сова. Я не думаю, что так будет вновь. Сейчас у людей больше терпимости, нет того деления. У меня, например, есть «правые» друзья и мы беседуем. Тогда терпимости не было абсолютно.
Моя мать родом из деревни неподалеку от Саламанки, Ледесма, она была очень смиренной женщиной и прислуживалась у тети, которая была очень богата. Мои родители познакомились на строительном предприятии, на котором управляющим был муж этой нашей тети. Фирма эта просуществовала до тех пор, пока ею на завладели дети, и как часто бывает с семейными предприятиями, она разрушилась. Дети разрушили фирму и для моего отца наступили трудные времена, поскольку он остался безработным. Мой дедушка был железнодорожником, и мой отец стал работать с ним на станции.
Мой отец был полноправным хозяином дома, он мог остановить нас одним взглядом; моя мать тоже могла прикрикнуть на нас, но взгляд моего отца значил больше, чем ругань матери.
В те годы соседи общались совсем иначе, чем сейчас. Люди говорили и говорили и говорили с друг другом. Мы были частью более чистого, менее ангажированного общества. Да, соперничества было меньше. Думаю, единственное, что было для них важным, - воспитать нас и дать хорошее образование, которого они в свое время не могли себе позволить.
Школа была большой радостью для меня. И я очень хорошо помню каждого из четырех учителей, которые были у меня между 6 и 10 годами. Дон Рамон, Дон Анхель, Дон Селедонио и Дон Хуан. Совершенно обычные люди, само воплощение того, что я считаю «учитель». Помню, что они наказывали нас, если мы неправильно произнесли слово. Никак не могли произнести «objeto». Тяжело давались последовательные «b» и «j». Девушки располагались наверху аудитории. Парни - внизу. Это была национальная школа. Потом был институт.
В тот момент я не сильно представлял себе каким будет мое будущее. Ни даже тогда, когда пришел в «Мадрид», в 17 лет, я не знаю действительно ли я хотел быть футболистом. Я начал свое приключение и не знал настоящий ли я игрок. У меня не было жизненной позиции, и моя жизнь потекла по руслу. Но в этом путешествии закончилось мое детство. Может быть. В первый год я сказал себе, что если это принесет пользу, то это была бы удача. Был очень послушным. То, что я попал в такой клуб, как «Реал Мадрид» мне здорово помогло.
Вдумчивый ли я? Да, мне нравятся продуманные вещи, так было с детства. Я не сторонник перфекционизма, нет, просто вдумчивый. Некоторым нравится быть с другими, играть с другими, слушать их. Я целый день играл на улице, был неутомим. Если был один - играл один. Если нас было трое, мы тоже находили способ как сыграть. Если нас было 20 - мы играли 10 на 10. О своем детстве я помню, что счастлив был на улице. Мы ни в чем не нуждались в действительности и ни о чем не просили. И я думаю, что это были очень счастливые годы.
Нет, мяч - вот в чем мы нуждались. В 12 лет мне купили велосипед, к чему родители приложили невероятные усилия. Я очень любил кататься и в 13 лет уже был мастак. Это был лучший подарок в моей жизни. Велосипед и мяч. Я думаю, что он стоил 1.735 песет - самый дорогой на то время. Это был подарок за то, что я перешел на второй курс колледжа, хотя я тогда был больше увлечен игрой, чем учебой. И мой отец не считал это нормальным. Он был очень требователен к учебе, очень. Всегда заставлял меня идти на дополнительные занятия каждое лето. Главным образом, на математику. И, обрати внимание, я был хорош в математике, но мне стало сложно, когда появились множества. Не знаю зачем они и в чем они в жизни пригодятся...
Мой отец смотрел как я играю в футбол. Но ничего мне не говорил, был очень осмотрителен, это была молчаливая бдительность. Он был сосьо «Ла Унион» (клуб в Саламанке), всю свою жизнь. Он был сосьо номер 17 или 18 и ходил на все матчи. Мы с братом приходили на «Эль Кальварио», где они играли, за 10 минут до конца матча и искали отца. Мы не могли придти раньше, и это был тот промежуток времени, за который мы смотрели футбол. Наша страсть.
Конечно, мой старший брат, Фермин, приглядывал за мной, но потом он умер. Фермин очень хорошо играл футбол и был очень хорошим старшим братом. Моя мать заставляла нас двоих носить шорты, потому что тогда матери говорили, что как только ты начинаешь носить длинные брюки - ты уже взрослый. Хотя я думаю, это было из-за денежного вопроса: меньше ткани - дешевле.
Всегда вспоминаю то очень холодное утро, когда я и Фермин сели на автобус и нам нужно было пересечь всю Саламанку до института, который был на улице де лос Либрерос, рядом с Университетом. Мы всегда преодолевали это расстояние пеша, по четыре раза в день. Ужасный, ужасный холод. Он всегда был превосходным братом, приглядывал за мной. Он умер почти 20 лет назад, в 43 года. Мне было 42.
Нет, я не перестал быть ребенком. Я всё такой же, каким был тогда. И у меня все еще саламанкский акцент! И слова! Например, ты знаешь, что значит ligrimo? Ах, ты не знаешь. Так это значит «чистый, ясный».
[Как писал Альбер Камю, «солнце, которое правило над его детством, лишило его всякой досады». Висенте дель Боске (Саламанка, 1950) соответствует этому портрету. Чистый, ясный, блестящий. Lígrimo. В его глазах детство ребенка, каким он был. Ребенка, каким он есть].
Автор: Хуан Крус, El Pais